Людмила Варламова

IMG_2445.jpg

Если определять главное в художнике, то у Людмилы Варламовой это артистизм. Найдя в культурной толще «свою» эпоху, она…

…нет, вовсе не погрузилась туда, как можно было бы решить. Людмила Варламова вообще не практикует «метод погружения» во что-либо, всегда сохраняя себя, зону своего «я» недоступной, подсознательно группируя жизненные и эстетические впечатления вокруг внутреннего стержня и чуть в отдалении от него. Потаённость, невыраженность её интимного содержания парадоксально идут на пользу работам: место мировоззренческого кредо или философского посыла, знаковой системы или карты собственного мира здесь занимают эмоции, непосредственно соединяющие автора со зрителем.

Так артист делает персонажа живым, энергетически самостоятельным существом, преодолевающим ограничения вымысла.

«Своя» эпоха для Людмилы Варламовой — Пушкинское время, причем концентрируется художник на блестящих внешних проявлениях: бальный зал, сцена становятся для неё пространством, где жизненная драма отступает перед пульсирующим ритмом движения, в которое вовлечено всё вокруг.

Бесконечную Пушкинскую серию, которую Людмила Варламова никогда не оставляет, какая бы ещё тема ни занимала её, следует считать осевой в её творчестве. От оси отходят иные темы, идейно менее значительные — что не означает, разумеется, слабой визуальной выраженности.

Тема карнавала и шире — Венеции, города-символа, давно прекратившего быть только географическим пунктом, переросшего себя. У Людмилы Варламовой это место для весёлой игры, временной амнезии, замены утомительной сущности на лёгкую, ни к чему не обязывающую маску Арлекина, Пьеро, Коломбины. Но ведь действительно, персонажи комедии дель-арте с лёгкостью заменяют нас самих, когда мы устаём от груза своей индивидуальности…

Тема музыки и, быть может, музыкального инструмента как такового, не только орудия для извлечения божественной гармонии, но самостоятельной художественной формы, столь же значительной в искусстве, как звук. В работах Людмилы Варламовой поражает обилие струнных инструментов, прежде всего виолончелей, скрипок, гитар.

Тема письма и отсюда — Франции, страны, где эпистолярный жанр достиг, возможно, наивысшей в Европе степени развития. Изображение в письме нынче — осознанный жест художника, но раньше это было нормой для культурного человека, и Людмила Варламова тяготеет к стилистике письма эпохи Бальзака или Нинон де Ланкло, порой жертвуя даже совершенством изобразительного приёма, о котором свидетельствуют отдельные внесерийные пейзажи и натюрморты. Рисунок становится излишне прост, колоризм превращается в раскраску, но… над всем преобладает композиция, всегда выдающая зрелого художника, отчётливо понимающего, что, как и зачем он делает.

Людмиле Варламовой, похоже, просто нравится полупрофессиональный мир интеллектуалов начала — первой половины XIX столетия: наученные всему, а главное, свободно оперировавшие с миром, они не были озабочены профессионализмом, считая совершенным всё, что создавали; кажется, художнику нравится воспроизводить этот тип сознания, оставляя напряжённое переживание жизни другим мастерам, коль скоро им интересно.

Вообще Людмила Варламова свободно расстаётся с внешними свидетельствами мастерства, со штудией там, где нужно совсем иное: наивность, переход к другому складу мышления. Игра как принцип взаимодействия с миром, когда драма вынесена за скобки существования, располагает к появлению образного ряда, предполагающего лёгкость переживания и бытия.

Верность Пушкинской поре проявляется и в выборе Людмилой Варламовой ещё двух областей артистической деятельности. Она использует ткань как основу живописного произведения — раз, и работает с фарфором — два. Блестящая внешность эпохи двухвековой давности лучше всего проявилась через два эти материала — ткань и фарфор, производство которых достигло высшей точки развития как раз к тому времени. Бал и обед, по Юрию Михайловичу Лотману, — едва ли не самые яркие проявления дворянской культуры с её регламентированностью и одновременно — высокоразвитой эстетической составляющей. Людмила Варламова и здесь верна избранной модели. На ослепительную белизну фарфорового фона она переносит наиболее удачные изображения, разумеется, далеко не только из Пушкинской серии. Однако и при других тематиках (современно-урбанистической, карнавальной, женской) сохраняет тот же принцип — использование живописно-графической композиции как декоративной, орнаментальной.

…Когда-то Тамара Гусева, высший авторитет для Людмилы Варламовой, предсказала, что наибольших высот она достигнет именно в акварели. Прозрачность и воздушность этой техники позволяет художнику перенестись в мир, где иллюзия, становясь высшей ценностью, определяет законы существования.

Но кто сказал, что социальные или политические утопии весомее живописных?..